Мелеховский двор находится на самом краю хутора. Казак Про-кофий Мелехов вернулся в хутор в предпоследнюю турецкую кампанию. «Из Туретчины привел он жену — маленькую, закутанную в шаль женщину. Она прятала лицо, редко показывая тоскующие одичалые глаза.

Пахла шелковая шаль далекими неведомыми запахами, радужные узоры ее питали бабью зависть. Пленная турчанка сторонилась родных Прокофия, и старик Мелехов вскоре отделил сына. В курень его не ходил до смерти, не забывая обиды». И другие хуторяне не полюбили чужестранку. Кто посмеивался, кто в открытую выражал свое недовольство, но Прокофий «шел медленно, как по пахотной борозде, сжимал в черной ладони хрупкую кисть жениной руки».

Шумел хутор о Прокофии и его жене целыми днями: «одни утверждали, что красоты она досель невиданной, другие - наоборот». Говорили, что жена Прокофия ведьмачит.

Поэма создана в 1940 г. В эпиграфе сказано, что Ахматова была со своим народом в эти страшные годы. Вместо предисловия — рассказ Ахматовой, что ее как-то опознали в тюремной очереди в Ленинграде и одна женщина спросила, может ли она это описать. Ахматова сказала: «Могу»,
и тогда на изможденном лице скользнуло что-то вроде улыбки. Посвящена поэма тем женщинам из очереди, «подругам двух моих осатанелых лет».
Вступление рисует перед нами отчаяние и боль того времени, «когда улыбался только мертвый, спокойствию рад». Людей арестовывают, осуждают, весь Ленинград живет возле тюрем: «Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне». Ахматова говорит самой себе, «царскосельской веселой грешнице», что ее ждет впереди. Семнадцать месяцев она провела около тюрем, «не разобрать теперь, кто зверь, кто человек, и долго ль казни ждать». Обреченность и скорую гибель сулит звезда, мать боится за сына в предчувствии его смерти.
Приговор, «каменное слово», мать выслушивает уже готовой ко всему, теперь ей «надо память до конца убить, надо, чтоб душа окаменела, надо снова научиться жить». Но жить трудно, и она обращается к смерти, торопит ее приход, ждет или отравленного снаряда, или тифа, она в ужасе. Женщину накрывает безумие, и она отдается ему, чтобы забыть страшные глаза. сына и слова утешений. В поэме присутствуют библейская образность и ассоциации с евангельскими сюжетами, например, образы Матери и казнимого Сына. Когда распяли Христа, никто не посмел взглянуть туда, где стояла Мать.

Начинается роман с похорон Марии Николаевны Живаго (примечательна сама фамилия. Бросается в глаза оксюморон - «Кого хоронят?» - «Живаго» и многозначность данного слова, которым, по словам Пастернака, до революции назывались мануфактуры, пирог, банк а также междометие: «и одно время в Москве можно было крикнуть извозчику "к Живаго!", совершенно как "к черту на кулички!"»). Мы знакомимся с сыном Марии Николаевны, Юрою, «отец которого давно бросил их и развеял по ветру их миллионное состояние». Юра живет со своим дядей, Николаем Николаевичем Веденяпиным, монахом, расстриженным по собственному желанию. Летом 1903 года дядя с племянником отправились в Дуплянку, чтобы отвезти местному педагогу и популяризатору знаний Воскобойникову корректуру его книжки по земельному вопросу, которую из-за усилившейся цензуры издательство просило пересмотреть. Отец Николай был человек, прошедший толстовство и революцию и шедший все время дальше. Юра любил его за то, что он был похож на мать, был лишен предубеждения против непривычного. Н.Н. имеет свой собственный взгляд на историю: «А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению. Для этого открывают математическую бесконечность и электромагнитные волны, для этого пишут симфонии. Двигаться вперед в этом направлении нельзя без некоторого подъема. Для этих открытий требуется духовное оборудование. Данные для него содержатся в Евангелии. Века и поколенья только после Христа вздохнули свободно. Человек умирает не на улице под забором, а у себя в истории, в разгаре работ, посвященных преодолению смерти, умирает, сам посвященный этой теме (любовь к ближнему, идея свободной личности, идея жизни как жертвы.)»).
В жанрово-тематическом плане — это лирико-философское раздумье, «дорожный дневник», с ослабленной сюжетностью. Действующие лица поэмы — необъятная Советская страна, её люди, стремительный разворот их дел и свершений. Текст поэмы содержит шутливое признание автора — пассажира поезда «Москва—Владивосток». Три дали прозревает художник: неоглядность географических просторов России; историческую даль как преемственность поколений и осознание неразрывной связи времен и судеб, наконец, бездонность нравственных запасников души лирического героя.
Поэма «По праву памяти» мыслилась первоначально автором как одна из «дополнительных» глав к поэме «За далью — даль», приобрела в ходе работы самостоятельный характер. Хотя «По праву памяти» не имеет в подзаголовке жанрового обозначения, а сам поэт, верный понятиям литературной скромности, называл порой это произведение стихотворным «циклом», вполне очевидно, что это лирическая поэма, последняя крупная работа автора «Василия Теркина». Она была закончена и самим поэтом подготовлена к печати за два года до его кончины.

Убитый в бою Теркин является на тот свет. Там чисто, похоже на метро. Комендант приказывает Теркину оформляться. Учетный стол, стол проверки, кромешный стол. У Теркина требуют аттестат, требуют фотокарточку, справку от врача. Теркин проходит медсанобработку. Всюду указатели, надписи, таблицы. Жалоб тут не принимают. Редактор «Гробгазеты» не хочет даже слушать Теркина. Коек не хватает, пить не дают…

Теркин встречает фронтового товарища. Но тот как будто не рад встрече. Он объясняет Теркину: иных миров два — наш и буржуазный. И наш тот свет — «лучший и передовой».

Летом 1956 года автор-рассказчик Игнатич возвратился из знойного Казахстана в Россию, еще точно не определив, куда поедет, нигде его не ждали.
За год до описываемых событий он мог заняться разве что самой неквалифицированной работой, даже электриком его не взяли бы на порядочное строительство, а ему “хотелось учительствовать”. Теперь же он несмело вошел во Владимирское облоно и поинтересовался, нужны ли учителя математики в самой глубинке? Такое заявление очень удивило чиновников, ибо каждому хотелось работать поближе к городу. Ему дали направление в Высокое Поле, местечко, где, кроме прекрасного названия, ничего не было, наш герой отказался от этой работы, надо было чем-то питаться. Тогда предложили ехать на станцию Торфопродукт. Неказистый поселок состоял из бараков и домиков, леса не было и в помине. Место достаточно унылое, но выбирать не приходилось. Переночевав на станции, Игнатич узнал о существовании ближайшей деревни Тальново, а дальше шли Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, стоящие в стороне от железной дороги. Это заинтересовало нашего героя, он решил подыскать здесь жилье. Вскоре выяснилось, что это не так-то просто. И хотя учитель — квартирант выгодный: сверх оплаты за квартиру школа сулила за него машину торфа на зиму, — избы были переполнены. И лишь на окраине он нашел неказистый приют у Матрены. Дом ее большой, но обветшалый и неухоженный, “строено было давно и добротно, на большую семью, а жила теперь одинокая женщина лет шестидесяти”.

Если оставить в стороне ретроспекции и случайные сведения о жизни за пределами колючей проволоки, действие всей повести занимает ровно один день. В этом коротком временном отрезке перед нами развёртывается панорама лагерной жизни, своего рода «энциклопедия» жизни в лагере.

Во-первых, целая галерея социальных типов и вместе с тем ярких человеческих характеров: Цезарь — столичный интеллигент, бывший кинодеятель, который, впрочем, и в лагере ведёт сравнительно с Шуховым «барскую» жизнь: получает продуктовые посылки, пользуется некоторыми льготами во время работ; Кавторанг — репрессированный морской офицер; старик каторжанин, бывавший ещё в царских тюрьмах и на каторгах (старая революционная гвардия, не нашедшая общего языка с политикой большевизма в 30-е гг.); эстонцы и латыши — так называемые «буржуазные националисты»; баптист Алёша — выразитель мыслей и образа жизни очень разнородной религиозной России; Гопчик — шестнадцатилетний подросток, чья судьба показывает, что репрессии не различали детей и взрослых. Да и сам Шухов — характерный представитель российского крестьянства с его особой деловой хваткой и органическим складом мышления. На фоне этих пострадавших от репрессий людей вырисовывается фигура иного ряда — начальника режима Волкова, регламентирующего жизнь заключённых и как бы символизирующего беспощадный коммунистический режим.

В рассказе «Царь-рыба» на первый взгляд не совершается ничего сверхъестественного. Но за всем повествованием стоят загадочные и стихийные силы природы, так и не прокорившиеся человеку. Происходит противостояние человека, «всей природы царя», и «царя реки». v

Рассказ «Царь-рыба» входит в одноименную книгу повесткований, рассказывающих о судьбах простых русских людей. Во многом книга и рассказ автобиографичны: Астафьев родился и вырос в сибирской, деревне, рано лишился матери. С детства писатель сроднился с природой, был заядлым рыбаком.

Действие рассказа происходит в сибирском поселке Чуш, на реке Опа-рихе, впадающей в Енисей. Главный герой — Зиновий Игнатьич Утро-бин — работал на пилораме наладчиком пил и станков. Игнатьич (так в поселке Чуш его «вежливо и чуть заискивающе» называли) любил рыбачить, как, впрочем, и все поселковые мужики. Он был очень аккуратным, носил стрижку «под бокс», «руки у него были без трещин и царапин». Игнатьич «пил с умом», отчего лицо у него было «цветущее, с постоянным румянцем на круто выступающих подглазьях и чуть впалых щеках». Главный герой показан благополучным, вежливым, учтивым, щедрым человеком. За ремонт лодок со своих односельчан он материальной благодарности не принимал, а Только просил их заботиться о своих лодках, аккуратно обращаться с мотором.

Снегопад застал их на середке реки. Вмиг стало слепо, бело, залепило глаза — неизвестно, куда и ехать.
Выручили пролетавшие где-то над головой гуси: закричали, заспорили суматошно — видать, и они растерялись в этой заварухе. Вот тогда-то Власик, прислушиваясь к их удаляющемуся гомону, и сообразил, в какой стороне юг, ибо куда же сейчас лететь птице, как не в теплые края.
Снежная липуха немного успокоилась, когда от перевоза поднялись в крутой берег. Впереди проглянуло Сосино с жердяной изгородью по задворью, черная часовня замаячила в полях слева.
Вытирая рукой мокрое лицо, Власик начал было объяснять своему неразговорчивому спутнику, как пройти в деревню и разыскать бригадира, но тот, похоже, в этом не нуждался: загвоздил суковатой палкой побелевшую дорогу, как будто всю жизнь по ней ходил.
Из тутошних, видно, чей? — подумал Власик.
Однако раздумывать над этим ему было некогда. Он замерз, продрог насквозь — от стужи, от сырости, — и все мысли его сейчас были сосредоточены на том, чтобы поскорее добраться до Микшй да отогреться в тепле.
В доме у Микши, несмотря на то, что перевалило за девятый час, все еще было утро. Хозяйка с худым, разрумянившимся от жара лицом хлопотала возле печи, а хозяин, мрачный, опухший, весь заросший дремучей щетиной, сидел за столом и пил чай. Пил в одиночестве, под обстрелом угрюмых взглядов своих отпрысков, таких же крепколобых и грудастых, как их отец, сбившихся в тесную кучу на широкой родительской кровати справа от порога.

Простоявшая триста с лишним лет на берегу Ангары, деревня Матёра повидала на своём веку всякое. «Мимо неё поднимались в древности вверх по Ангаре бородатые казаки ставить Иркутский острог; подворачивали к ней на ночёвку торговые люди, снующие в ту и в другую стороны; везли по воде арестантов и, завидев прямо на носу обжитой берег, тоже подгребали к нему: разжигали костры, варили уху из выловленной тут же рыбы; два полных дня грохотал здесь бой между колчаковцами, занявшими остров, и партизанами, которые шли в лодках на приступ с обоих берегов». Есть в Матёре своя церквушка на высоком берегу, но её давно приспособили под склад, есть мельница и «аэропорт» на старом пастбище: дважды на неделе народ летает в город.